Текст выступления:

Надломленность юной души
1. Надломленность юной души в литературе: от внутреннего кризиса к нравственному выбору

Как ранимость превращается в нравственное испытание и выбор?

Литература редко ограничивается тем, что «просто рассказывает о чувствах». Гораздо чаще она показывает процесс: как юная душа сначала теряет внутреннюю опору, затем сталкивается с чужой жестокостью или собственной растерянностью — и, наконец, вынуждена определить, что для неё важнее: удобная позиция или голос совести.

В этом смысле надломленность — не слабость ради сюжета. Это путь к взрослению, который нельзя прожить «в теории»: герою приходится платить вниманием, молчанием, тревогой — а иногда и ценой ошибочного выбора. И именно поэтому этот литературный конфликт так легко узнаётся в реальности, особенно там, где речь идёт о возрасте, когда человек впервые всерьёз отвечает за свои решения.

2. Почему этот литературный конфликт так близок старшекласснику

В 11 классе читатель уже умеет замечать: сомнения живут не только в голове, но и в привычках — в манере говорить, в том, как держится взгляд, в том, что вдруг становится трудно доверять. Поэтому внутренний надлом в литературе воспринимается не как отвлечённая тема, а как серьёзный разговор о личности и ответственности.

В школьной жизни, как и в книгах, постоянно сталкиваются разные опоры: семейные ожидания и собственные мечты, дружба, которая то поддерживает, то проверяет на прочность, и чувство будущего, которое одновременно вдохновляет и пугает. Герой оказывается в пространстве выбора — а выбор почти всегда болезнен: его нельзя сделать без потерь, без ощущения риска.

Когда произведение показывает надлом, оно фактически поднимает вопрос: что происходит с человеком, если он сталкивается с миром, который не умеет понимать? И ещё один — ещё важнее: что человек делает после первого удара? От ответа на этот вопрос и зависит, станет ли надлом началом разрушения или стартом нравственного взросления.

3. Что означает «надломленность юной души» в литературном смысле

Надломленность юной души в литературе — это момент, когда привычная цельность распадается. Герой утрачивает уверенность в себе и прежнюю «схему мира», на которую он опирался. Внешний рисунок состояния проступает заметно: замкнутость, молчание, отстранённость от людей.

При этом важно понимать: надлом не сводится к «плохому настроению». Он включает внутренний разрыв — конфликт между тем, каким герой хочет быть, и тем, что с ним происходит. Поэтому особенно болезненными становятся ситуации, где требуется доверие: разговор по душам, откровенность, просьба о помощи. Герой будто заранее ожидает, что его не услышат.

Во второй плоскости надлом почти всегда ощутим эмоционально. Перепады настроения становятся резкими: кажется, что одна и та же причина вызывает несоразмерную реакцию. Непонимание воспринимается болезненно, а тревога накапливается — и всё чаще герой остаётся один на один с ней.

И, наконец, литература делает ключевую работу: показывает не просто «слабость характера», а столкновение тонкой, живой души с жестокостью, равнодушием или духовной пустотой окружающего мира. Надлом превращается в ключ к пониманию личности героя, его выбора и авторской оценки: писатель не только фиксирует боль, но и помогает читателю увидеть, где именно проходит граница между выдержкой и предательством себя.

4. Основные причины внутреннего надлома в произведениях

Причины внутреннего надлома в литературе почти никогда не бывают абстрактными. Чаще всего героя ранит семейная холодность: отсутствие поддержки, внимания и уважения к его внутреннему миру. Там, где ребёнка не слышат, возникает не просто обида — формируется ощущение, будто «существование чувств» не имеет значения. Одиночество становится слишком ранним знаком — и быстро превращается в душевную травму.

Есть и другой, часто узнаваемый источник кризиса — унижение. В школе, семье, обществе, даже в любовных отношениях оно работает одинаково разрушительно: насмешка и несправедливость подрывают доверие к людям и заставляют героя защищаться. В литературе унижение нередко показано как поворотный момент: после него меняется тон речи, поведение и внутренние границы.

Третий пласт — несбывшаяся любовь и раннее столкновение с жестокой реальностью. Мечта сталкивается с грубой правдой жизни, и тогда доверчивость оказывается беззащитной: герой обнаруживает, что его надежда — не гарантия взаимности. Социальное неравенство усиливает это ощущение: то, что хотелось бы считать естественным и равным, оказывается недоступным.

И всё же наиболее тяжёлым литературный надлом делает нравственный конфликт: когда герой вынужден выбрать между совестью и внешним давлением. Это точка, где внутренний кризис перестаёт быть просто состоянием и превращается в духовное взросление. Не внешняя сила и не удача, а внутренняя способность различить добро и сохранить себя становится решающей.

Переход к следующему этапу логичен: если причины запускают кризис, то возникает вопрос — как именно он развивается во времени, как меняется траектория героя.

5. Этапы внутреннего кризиса героя

Обычно внутренний кризис развивается не мгновенно, а по ступеням. Он напоминает волну: сначала возникает боль — часто из-за унижения, разрыва в отношениях или равнодушия среды; затем происходит сжатие внутреннего пространства, когда герой всё чаще избегает людей и разговоров.

Пики внутреннего напряжения чаще совпадают с ситуациями публичного или личного испытания. В такие моменты выясняется, насколько герой беззащитен перед миром: его молчание уже не спасает, а попытка «держаться» приводит к новым ошибкам. Литературный сюжет как будто проверяет на прочность не события, а способность сохранять человеческое достоинство.

Дальше кризис всё чаще закрепляется через внутреннее сопротивление. Герой может спорить с собой, оправдывать происходящее, отрицать собственную боль или, наоборот, слишком резко обвинять других. На этой стадии появляется то, что в учебных разборах называют психологической логикой персонажа: поступки начинают объясняться не привычками, а состоянием разрушенной цельности.

И затем кризис неизбежно требует выхода — через выбор или трагедию. Ключевой вывод в том, что кризис нарастает через боль, изоляцию и внутреннее сопротивление, а уже потом приводит к точке решения. Это важно для читателя: надлом — не только «конечное состояние», но и процесс, в котором человек всё ещё может осознать, как именно он выбирает себя.

6. Юность в русской литературе: хрупкость, мечта, одиночество

Разговор о юности в русской литературе почти всегда строится вокруг трёх взаимосвязанных образов: хрупкость, мечта и одиночество. Хрупкость — не слабость, а тонкость чувств, которая делает человека чувствительным к несправедливости. Мечта — то, что ещё держит вертикаль смысла. Одиночество — плата за то, что мечта не совпала с реальностью.

В художественном мире русской литературы XIX–XX веков этот треугольник особенно понятен: общество могло быть строгим, правила — жесткими, а человеку приходилось «доказывать право на голос». Поэтому подростковая душа нередко оказывается в поле давления: ей одновременно хочется свободы и хочется поддержки.

Когда эти элементы складываются, возникает литературная сцена узнавания: герой будто повторяет знакомый читателю опыт — сначала ждёт понимания, затем сталкивается с равнодушием, и наконец учится видеть правду, даже если она неприятна.

В таких произведениях юность показана не как светлая открытка, а как период, когда чувства ещё не умеют маскироваться, а выбор уже приходится делать. Отсюда и эмоциональная выразительность: в текстах то слышится тишина, то прорывается внутренняя исповедь, то возникает символическая деталь, которая «говорит» вместо героя.

Дальше полезно посмотреть на сравнение: как один и тот же надлом выражается в разных художественных формах, когда автор выбирает исповедь, письмо, символ или штрих.

7. Как проявляется надлом в разных произведениях

Сравнение разных произведений помогает заметить: надлом у героев различается по причинам, но всегда связан с разрывом между внутренним миром и враждебной реальностью. То, что внутри — тонко, живо, иногда наивно — сталкивается с тем, что снаружи оказывается холодным или закрытым.

Одна и та же душевная рана может быть выражена разными средствами. В одном случае это исповедь — когда герой проговаривает то, что скрывал, и тем самым пытается восстановить контроль над смыслом. В другом — символ: не прямое описание боли, а художественный образ, в котором боль «зашифрована».

Ещё один вариант — письмо. Письменная форма часто усиливает драму: герой словно разговаривает с адресатом, который может не ответить. Письмо становится и попыткой быть услышанным, и документом собственной уязвимости.

Наконец, бывает деталь — маленький предмет или жест, который фиксирует момент, когда душа уже не может сохранять прежнюю гармонию. В рамках школьного литературного анализа обычно отмечают, что именно такая «мелочь» нередко точнее всего показывает разлом: читатель чувствует то, что герой не способен сказать.

Итоговый смысл прост: литература ищет язык для внутреннего кризиса — и находит его в разных художественных формах. Следующий шаг — понять, как надлом отражается в поведении и речи.

8. Как надлом раскрывается через поведение и речь героя

Надлом раскрывается не только через то, что герой «чувствует», но и через то, как он действует и что именно он говорит — или не говорит. В поведении появляется дистанция: человек отступает, избегает ситуаций, где нужно открыться. В речи же появляется сжатость, иногда сухость, иногда — внезапные вспышки.

Когда доверие подорвано, герой может вести себя противоречиво. Например, он стремится к контакту, но как только контакт становится реальным, появляется страх быть осмеянным или отвергнутым. Тогда разговор превращается в защиту: он либо уклоняется, либо слишком резко обрывает нить.

Интонация тоже становится показателем. Пауза, недосказанность, повтор фраз — всё это в художественном тексте работает как сигнал внутреннего конфликта. Герой как будто не верит, что его поймут; поэтому он не просто выбирает слова — он выбирает риск.

Нередко речь меняется под влиянием стыда. Даже если события не унизительны «в буквальном смысле», герой может переживать себя как виноватого, недостаточного или лишнего. Поэтому любая попытка внешнего оценивания становится триггером — и надлом углубляется.

Логика подводит к схеме: если надлом проявляется в поведении и речи, значит, существует путь движения — от боли к внутреннему перелому, где происходит нравственный поворот.

9. Путь героя от внутренней боли к нравственному перелому

Схема внутренней динамики в произведениях о юной душе обычно выстраивается как путь: от первой внутренней боли — к накоплению разлада — к моменту перелома, где герой вынужден выбрать, как он будет жить дальше.

Сначала появляется ранение: событие или серия обстоятельств нарушают привычный баланс. Затем растёт ощущение одиночества и тревоги; герой всё чаще сопротивляется миру, но сопротивление не приносит облегчения. В этот момент внешнее давление начинает ощущаться как неизбежность.

Дальше происходит внутреннее «пересечение границы»: герой уже не может оставаться в прежней роли. Он либо признаёт свою уязвимость и ищет смысл, либо пытается заглушить боль — но заглушить удаётся не всегда. Именно здесь часто и возникает нравственный перелом.

Нравственный перелом — это выбор между совестью и удобством, между правдой и подчинением чужой воле. Он может быть тихим — например, в отказе поступать неправильно. А может быть драматичным — в том, что герой теряет то, что казалось важным.

Именно поэтому путь, даже если он выглядит «типичным», каждый раз индивидуален: автор показывает не только обстоятельства, но и способность личности принять решение. Следующий блок — мотивы, которые усиливают надлом и ускоряют движение по этому пути.

10. Мотивы, которые усиливают тему надломленности

Мотивы надломленности редко живут поодиночке. Чаще они наслаиваются друг на друга и создают ощущение внутренней незащищённости: как будто душа становится уязвимой сразу в нескольких местах.

Одиночество усиливает надлом тем, что прекращается поддерживающий диалог. Герой может быть окружён людьми, но оставаться «внутри один». В такой ситуации даже нейтральные слова воспринимаются как приговор, а случайные конфликты кажутся подтверждением худшего.

Жестокость среды действует иначе: она делает боль публичной. Даже если человек не нарушал правил, среда может навязать роль — «виноватого», «чужого», «не такого». В литературе это часто выражается через повторяющиеся сцены давления, когда герой постоянно вынужден защищать достоинство.

Но решающим становится сочетание этих факторов с несбывшейся мечтой и семейным разладом. Несбывшаяся мечта лишает будущего смысла — как будто перспектива перестаёт быть опорой. Семейный разлад добавляет невозможность «вернуться домой» эмоционально.

Так возникает эффект накопления: одиночество и жестокость подталкивают к закрытости, а мечта и семейная боль убирают внутренний ресурс надежды. И тогда надлом становится не просто психологическим эпизодом, а темой нравственного выбора. Чтобы понять механизм травмы, полезно рассмотреть конкретный источник — буллинг, унижение и насмешку.

11. Буллинг, унижение и насмешка как литературные источники травмы

Публичное унижение в литературе почти никогда не выглядит случайной сценой. Оно становится точкой, после которой герой начинает иначе видеть людей и себя. Само событие могло длиться недолго, но внутренний эффект продолжается: появляется страх, привычка молчать и стремление не привлекать внимание.

Насмешка разрушает доверие быстрее, чем открытая жестокость. Открытая агрессия иногда позволяет назвать вещи своими именами — и герой способен хотя бы сопротивляться. А насмешка будто ставит под сомнение право на достоинство: после неё любое проявление чувств может стать поводом для новой атаки.

Особенно тяжело переживается давление, когда ребёнок или подросток зависит от среды и не может ответить на обиду. Тогда травма закрепляется не только как боль, но и как опыт одиночества, стыда и внутренней замкнутости. Герой учится «прятаться» — и одновременно теряет способность говорить о собственных потребностях.

В художественных текстах этот механизм часто передают через детали: изменившаяся манера держаться, сокращение речи, появление защитных пауз. Такой портрет травмы важен не для драматизации ради драматизации, а чтобы помочь читателю увидеть: надлом начинается там, где человек лишён безопасного пространства для себя.

После травмы закономерно возникает вопрос: что может противостоять разрушению? Следующий слайд как раз о роли семьи — но не только как о причине, а как об источнике возможной поддержки.

12. Семья в литературе: источник опоры или духовной травмы

Семья в литературе редко бывает нейтральной средой. Она может стать местом, где душа получает опору, но может и стать пространством, в котором рана закрепляется.

В начале пути часто звучит ожидание: семья задаёт нормы, иногда — без понимания внутреннего мира подростка. Если голос ребёнка слышат, возникает чувство устойчивости: внутренний надлом либо не развивается, либо не превращается в необратимый разлом.

Но когда связь нарушается, появляются признаки духовной травмы. Это может быть эмоциональная холодность, отсутствие уважения к переживаниям, резкость, обесценивание. Тогда семейный дом перестаёт ощущаться как место восстановления — он становится источником регулярного стресса.

Дальше конфликт может усилиться из-за того, что подросток пытается приспособиться: молчит, старается соответствовать, но внутри накапливается неудовлетворённость и тревога. Нередко именно в семье герой впервые учится тому, что его чувства не принимаются как ценность.

И всё же именно на семейной линии чаще всего видна развилка: будет ли человек оставаться в изоляции или получит шанс на понимание. Такая динамика важна, потому что семейная история — это не только «фон», а активный участник нравственного выбора.

Далее логика подводит к ключевому вопросу: если надлом порождается болью, то какие силы способны возвращать цельность, пусть даже не сразу и не без следов.

13. Что помогает герою сохранить или вернуть внутреннюю цельность

В художественном конфликте поддерживающие силы не отменяют страдание мгновенно. Они меняют другое: дают герою возможность снова воспринимать жизнь как осмысленную, а не как сплошную угрозу. Это принципиально — потому что цельность возвращается не «по приказу», а через постепенное восстановление доверия.

Наиболее сильны поддержка, понимание и надежда. Поддержка — это не обязательно слова утешения. Часто это присутствие рядом, готовность выслушать без унижения, способность признать право героя на собственные чувства. Понимание действует как лекарство от одиночества: герой перестаёт ощущать себя «чужим».

Надежда — третья опора. Она может быть слабой, почти незаметной, но именно она удерживает будущее открытым. Когда герой начинает верить, что внутри него есть смысл, он получает шанс действовать иначе — не только защищаться, но и выбирать поступки, которые соответствуют ценностям.

В литературе эти силы часто появляются в форме отношений, где нет давления «быть удобным». Там, где герой видит уважение и принятие, надлом перестаёт быть ловушкой. Пусть душевная боль остаётся — но она становится управляемой, а не всепоглощающей.

Именно поэтому вывод прозрачен: против разрушения и пустоты чаще всего работает связка «поддержка—понимание—надежда». Следующий слайд добавляет художественный инструмент: как именно эта динамика видна в деталях произведения.

14. Роль художественной детали в изображении надломленной души

Художественная деталь делает надлом видимым. Если чувства нельзя измерить, то текст способен передать их через внешние соответствия: пейзаж, свет, интонацию, предметный символизм. Поэтому деталь в таких произведениях работает не как украшение, а как носитель психологического смысла.

Пейзаж передаёт состояние героя: холод, туман, сумрак или пустынность становятся не фоном, а психологическим откликом на внутреннюю боль и разлад. Когда мир вокруг словно «повторяет» состояние души, читатель понимает: разлом затронул не только эмоции, но и восприятие реальности.

Цвет и свет тоже становятся символами надежды или утраты. В произведениях, где мечта сталкивается с реальностью, свет может то меркнуть, то на мгновение проясняться — и в этот момент автор показывает: надежда ещё не исчезла полностью. Так мечта обретает художественную форму, а утрата становится не абстрактной, а чувственно переживаемой.

Интонация, пауза и недосказанность раскрывают то, что герой скрывает от других. У Чехова и Куприна молчание нередко говорит больше прямой исповеди: оно фиксирует внутренний запрет, страх ошибки, невозможность объяснить всё словами без риска.

Наконец, предметная деталь и жест фиксируют момент душевного надлома. Письмо, взгляд, сжатая рука, случайная вещь — знаки переживания, которое трудно выразить. Для героя предмет часто становится «заменой речи», потому что словами он пока не владеет.

На этом художественный слой можно перевести в практический: как анализировать такого героя, чтобы найти нравственный смысл. Заканчивается презентация алгоритмом анализа — от внешнего к внутреннему.

15. Алгоритм анализа героя с надломленной душой

Алгоритм анализа героя с надломленной душой помогает не потеряться в эмоциях и перейти от впечатления к пониманию. Он строится как движение: от внешних обстоятельств — к внутренним причинам, а затем к нравственному смыслу поступков.

Сначала рассматриваются внешние обстоятельства: что именно произошло, в каких условиях герой оказался, какую роль ему навязала среда. Затем анализируется психологический отклик: как меняются поведение, речь, эмоциональные реакции. Именно здесь становится заметно, что надлом — не только внутреннее чувство, но и способ взаимодействия с миром.

Следующий этап — причины. Важно понять, какие источники кризиса доминируют: семейная холодность, унижение, несбывшаяся любовь, давление обстоятельств, внутренний нравственный конфликт. Одни факторы запускают ранение, другие усиливают его или превращают в перелом.

Дальше внимание сосредотачивается на развитии конфликта во времени: как нарастает боль, как герой сопротивляется, где находится пик испытания и почему именно в тот момент возникает выбор. Этот шаг особенно важен, потому что показывает причинно-следственную связь, а не просто «ряд событий».

И, наконец, анализ завершается нравственным смыслом: что герой выбирает — совесть или внешнее давление, сохранение достоинства или отказ от внутренней правды. Тогда надлом перестаёт быть только психологией и становится темой человеческого взросления.

Такой подход помогает читателю увидеть: литература работает как школа внимания к личности. Она не требует сочувствия ради сочувствия — она учит рассматривать, как из внутренней боли рождается ответственность за выбор.

16. Психологизм как главное средство изображения внутреннего кризиса

Когда история касается надлома юной души, особенно важным становится психологизм — способ письма, который как бы включает читателя внутрь переживания. Внутренний монолог и несобственно-прямая речь помогают услышать ход мысли героя «изнутри»: там возникают сомнение, самообвинение и даже скрытая надежда, которая не объявляется вслух и потому звучит особенно правдиво.

Но психологизм — это не только поток мыслей. Дневниковая форма, символика и контраст делают переживание осязаемым: событие перестаёт быть просто эпизодом сюжета и начинает работать как знак духовного значения. Даже внешняя сцена — взгляд, улица, тишина в комнате — начинает отражать состояние души, а не просто иллюстрировать его.

В 11 классе этот механизм становится особенно наглядным при сравнении персонажей. Важно видеть: истинная глубина образа раскрывается не столько в самом поступке, сколько в способе переживать происходящее — в том, как человек объясняет себе собственную боль, как оправдывает себя или, наоборот, мучительно ищет виноватого.

Переходя к следующему этапу, можно спросить: почему тема «слабости» юной души так живуча в стереотипах — и как литература корректирует эти представления?

17. Мифы и факты о «слабости» юной души в литературе

Вокруг образа подростка — особенно в литературе — часто возникает путаница: словно бы ранимость автоматически означает слабость характера, а внутренние сомнения — неспособность действовать. Литература XIX–XX веков, напротив, снова и снова показывает другой смысл: тонкая душевная организация не отменяет силы, просто сила проявляется иначе — через внутреннюю работу, ответственность перед собой и выбор.

Стереотип «юная душа сломается и потому ничего не решает» сталкивается с литературной позицией: надлом становится испытанием, которое помогает понять и героя, и автора. В этом смысле «кризис» — не приговор, а инструмент самопознания.

Если свести сопоставление к простому выводу, получается следующее: внутренний конфликт не обнуляет человека, а делает видимой его нравственную оптику — то, как он отличает правду от удобной лжи, честь от конформизма, а надежду — от самообмана.

Следующий вопрос естественен: когда надлом проходит грань и начинает звучать трагически — как это происходит в образной ткани произведения?

18. Когда надлом становится трагедией героя

Иногда надлом перестаёт быть этапом внутреннего поиска и превращается в трагедию — потому что герой не находит выхода из собственной внутренней логики. Сама образность начинает «сгущаться»: голос героя становится напряжённее, символы — жёстче, а повседневные детали вдруг приобретают привкус непоправимости.

Первый сюжетный мотив похож на дневник: юный герой отмечает дни так, будто фиксирует пульс судьбы. С каждым новым «запись-мысль» растёт ощущение безысходности, а событие, которое поначалу кажется частным, постепенно раскрывается как духовный перелом. Трагедия начинается тогда, когда разум ищет объяснения, но внутренний суд не уступает.

Второй мотив — контраст между внешней нормой и внутренним надрывом. Герой может продолжать говорить, учиться, улыбаться — но художественный строй показывает другое: его внутреннее пространство живёт по законам кризиса. Трагедия рождается, когда разрыв между внешним «я» и внутренним «я» становится слишком большим и перестаёт выдерживаться.

Третий мотив — символический «узел» обстоятельств. Иногда это не одно событие, а их сцепление: одна потеря усиливает другую, одно слово открывает старую рану, и герой оказывается внутри цепочки причин, где шанс выбора всё меньше. Тогда надлом становится трагедией не потому, что чувства «слабые», а потому, что путь к выходу перекрыт — и читатель это видит по внутренней динамике переживаний.

19. Почему тема надломленности юной души остаётся современной

Тема надломленности юной души остаётся актуальной не только потому, что подростки чувствуют «сильно», а потому, что сама социальная ткань сегодня меняется, но механизм сравнения — сохраняется. Данные показывают: современный подросток так же чувствителен к оценке, как литературный герой, и так же остро переживает сопоставление с другими.

В учебной литературе это объясняется психологической универсальностью юности: в возрасте, когда формируется идентичность, человек особенно нуждается в признании и ясных ориентирах. Поэтому любая неудача — личная, школьная, дружеская — воспринимается не как локальный эпизод, а как знак «кто я».

Аналитический вывод поддерживает общий смысл: личный кризис юности остаётся универсальным опытом и помогает говорить о человеческом достоинстве и выборе. Даже когда герой ошибается или сомневается, литература даёт читателю возможность увидеть — как внутри рождается нравственная позиция.

Поскольку современность подтверждает эти закономерности, логично завершить разговор тем, к чему ведёт такой опыт в понимании человека.

20. Надломленная юность: путь к пониманию человека

Литература показывает, что юношеская ранимость — не признак слабости, а момент, когда особенно ясно видны достоинство, боль и способность к нравственному росту. Через надлом становится лучше виден человек: его выбор, его ответственность и его путь к внутренней цельности.

Источники

Лихачёв Д. С. О филологии и литературном творчестве. — М.: Наука, 1989.

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. — М.: Искусство, 1979.

Успенский Б. А. Поэтика композиции. — М.: Искусство, 1995.

Гуковский Г. А. Русская литература XVIII–XIX веков: проблемы и исследования. — М.: Художественная литература, 1969.

Белинский В. Г. Статьи о русской литературе. — М.: Наука, 1980.

Лотман Ю. М. Анализ поэтического текста. Структура художественного мира. — Л.: Просвещение, 1972.

Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. — М.: Художественная литература, 1979.

Выготский Л. С. Психология искусства. — М.: Искусство, 1965.