СССР во второй половине 1930-х годов 1. СССР во второй половине 1930-х годов: модернизация, власть и общество Быстрая индустриализация шла рядом с усилением контроля, страхом и подготовкой к войне. Во второй половине 1930-х СССР менялся стремительно и противоречиво. На смену прежней медлительности приходили новые темпы: строились заводы, росли города, формировались индустриальные кадры. Но одновременно усиливались административный нажим, контроль за людьми и ощущение того, что отступление от линии может иметь опасные последствия. Именно эта двойственность — модернизация и власть, развитие и давление — станет нитью дальнейшего разговора. 2. Исторический контекст середины 1930-х годов К середине 1930-х СССР стал индустриальным государством с централизованной плановой экономикой: работали пятилетки, росли города и рабочие кадры. Но одновременно сохранялись товарный дефицит, тяжелая жизнь деревни и жесткое партийное руководство, дополняемое всевластием карательных органов. Чтобы понять происходящее, важно удерживать в голове сразу несколько «слоёв» реальности. Экономика всё больше работала по директивному принципу: государство задавало цели, объемы, приоритеты — и требовало их выполнения. Пятилетние планы становились не просто программой развития, а инструментом дисциплины: достижение показателей означало соответствие ожиданиям центра, а провалы нередко объяснялись не нехваткой ресурсов, а «недостатком сознательности» или «враждебностью». На этом фоне росли города и производственные коллективы — но качество повседневной жизни, особенно в снабжении и условиях труда, часто оставалось трудным, а деревня переживала последствия прежних преобразований. 3. Экономический курс: приоритет тяжелой индустрии В фокусе оставались металлургия, машиностроение, энергетика и оборонные отрасли: именно они формировали основу промышленной «опорной» базы и технологическое ускорение. Курс на тяжелую индустрию был не случайным предпочтением. Он отвечал представлению руководства о том, что сила государства держится на «опорных» отраслях: металле, энергии, станкостроении, крупных инженерных технологиях. В 1930-е годы именно эти направления создавали производственный каркас, без которого невозможно ни развитие транспорта, ни массовое производство машин, ни наращивание оборонного потенциала. Важный механизм ускорения заключался в символике крупнейших объектов. Крупные стройки и предприятия — Магнитогорский металлургический комбинат, Днепрогэс, Уралмаш, Кузнецкий металлургический комбинат — становились не только местами производства, но и знаками того, что «новая индустрия» существует здесь и сейчас. Эти названия часто звучали в прессе, становились частью коллективной уверенности: труд превращался в идею, а стройка — в драматический сюжет эпохи. Наконец, плановая система закрепляла директивные задания: сколько и что выпускать, как распределять ресурсы и выполнять государственные заказы, подчиняя производство общим приоритетам страны. В практическом смысле это означало: предприятие получало план, который нужно выполнить в установленные сроки. Такой порядок усиливал управляемость, но одновременно повышал риск перекосов: если задан высокий темп, система начинала «выравнивать» результаты любыми доступными средствами — от рационализации и роста производительности до давления на исполнителей и ужесточения контроля. 4. Рост промышленного производства в 1935–1939 годах График демонстрирует устойчивое увеличение выпуска и особенно заметное нарастание темпов в отраслях, связанных с возможной войной. Даже без точных цифр сам характер динамики важен. В середине и во второй половине 1930-х прослеживается тенденция наращивания промышленного производства, а ближе к концу десятилетия темпы особенно заметно усиливались там, где производственная цепочка напрямую связана с будущими потребностями — в первую очередь, с обороной и «двойными» технологиями. Это логично: военное планирование требовало не только оружия, но и надежной металлургии, энергетики, транспорта, а также станков, без которых невозможно масштабировать выпуск. Если рассматривать динамику целиком, видно сочетание общего индустриального роста и целенаправленного «смещения» ресурсов в сторону обороны в конце десятилетия. Иными словами, модернизация шла не просто как абстрактное развитие промышленности. Она приобретала селективный характер: ресурсы концентрировались там, где результат считался наиболее критичным. На уровне экономики это означало усиление приоритетов тяжелого сектора; на уровне общества — рост надежд на стабильность и одновременно рост напряжения из-за жёстких норм и недостатка товаров повседневного спроса. 5. Основные экономические результаты второй половины 1930-х годов Отрасли и предприятия показывают: рост ускорялся, но опирался на управленческое давление и ограничивал развитие сектора товаров широкого потребления. Подобные обобщения позволяют увидеть главное противоречие эпохи. Производственные показатели росли быстрее — это подтверждает и общая логика периода, — но «цена» такого роста часто выражалась в управленческом нажиме, строгих требованиях к дисциплине труда и в том, что сектор, связанный с комфортом и качеством жизни населения, развивался медленнее. Это не означает, что повседневные проблемы игнорировались; скорее, приоритеты были выстроены так, что даже успешное производство не гарантировало изобилия. Если рассматривать механизм в целом, получается системная картина. Таблица подчеркивает реальный промышленный рост при системной цене: жесткие нормы труда и дефицит товаров для населения снижали баланс социального развития. В переводе на «жизненный язык» это звучит так: общество видело признаки модернизации — заводы, рабочих, новое производство — но сталкивалось с тем, что многие материальные потребности закрывались хуже, чем промышленные задачи. Отсюда и ощущение дисбаланса: экономический прогресс воспринимался реальным, но социальная повседневность — напряженной. 6. Стахановское движение и трудовой энтузиазм Стахановское движение началось после известного шахтерского рекорда 1935 года и быстро превратилось в массовую кампанию за повышение производительности труда. Стимулирование труда стало одной из ключевых «психологических» технологий индустриализации. В 1935 году широко обсуждался шахтерский рекорд, после которого движение получило узнаваемое имя и превратилось в кампанию: трудовую активность стали не только поощрять, но и демонстрировать как модель для подражания. Идея была ясной: производительность — это путь к выполнению планов, а значит, к усилению страны. Одновременно усиливалось дисциплинарное давление: нормы выработки повышались, а невыполнение плана нередко воспринималось как показатель неблагонадежности, что меняло атмосферу на рабочих местах. Здесь важно подчеркнуть двуслойность эффекта. С одной стороны, появлялись примеры, которые действительно могли мотивировать: человеку показывали, что план способен быть выполненным выше среднего. С другой стороны, система могла превращать рост нормы в инструмент давления. Тогда трудовой энтузиазм соседствовал с тревогой: отставание по показателям могло интерпретироваться не как временная сложность, а как «нежелание» соответствовать линии. Так формировалась особая атмосфера индустриального общества: коллективная вера в «рывок» и одновременно постоянный вопрос — насколько безопасно не дотянуть до требуемого. 7. Колхозная деревня и последствия коллективизации К середине 1930-х коллективизация в целом была завершена, но зависимость деревни сохранялась: государственные заготовки, машинно-тракторные станции и колхозная система регулировали хозяйственную жизнь. Когда индустриальный сектор набирал темп, деревня оставалась его источником продовольствия и сырья. Даже после завершения коллективизации в целом зависимость сохранялась: государственные заготовки определяли, что именно и в каком объеме будет изъято. Машинно-тракторные станции, по сути, связывали колхозы с государством через доступ к технике. То есть у деревни было хозяйство, но контроль над ключевыми ресурсами часто оставался у центра. У колхозников отсутствовали паспорта, поэтому передвижение и переход в город существенно ограничивались, что закрепляло социальную «закрепленность» и усиливало неравенство возможностей. Дальше включался социальный механизм ограничения мобильности. Отсутствие паспортов означало, что переход к иной работе и иной жизни был крайне сложным. В результате индустриализация могла выглядеть как «приток кадров», но превращалась в управляемую миграцию, где свобода выбора работников была ограничена. Сельское хозяйство испытывало хронические трудности: низкая заинтересованность крестьян, нехватка техники, слабая оплата труда и проблемы снабжения ухудшали повседневную устойчивость деревни. Хронические трудности выражались в слабой эффективности стимулов: если результат труда не дает устойчивого улучшения жизни, то мотивация падает. Недостаток техники и сложные условия снабжения делали такую ситуацию устойчивой. И чем сильнее нужды города и государства диктовали заготовки, тем острее чувствовались проблемы деревни. В итоге модернизация превращалась в связь двух миров — индустриального и сельского — где один зависел от другого, а баланс возможностей был далек от равного. 8. Конституция 1936 года: права на бумаге и реальность власти Конституция СССР 1936 года закрепила всеобщее, равное и прямое избирательное право при тайном голосовании, а также расширенный перечень социальных и личных прав. На этом фоне особенно заметен контраст между юридическими формулами и политической практикой. Конституция 1936 года стала важной вехой: она провозглашала широкие принципы участия в политической жизни и расширяла перечень прав — включая социальные ориентиры. В обществе это могло восприниматься как сигнал: курс государства находит отражение в правовом языке. В документе декларировались свободы слова, собраний, печати и совести, право на труд и отдых, а также материальное обеспечение в старости — важные ориентиры для общества. Перечень прав включал свободы, связанные с публичной жизнью и личной совестью, а также социальные гарантии — например, право на труд и отдых и материальное обеспечение в старости. Даже если реальные механизмы исполнения были ограничены, сама декларация задавала обществу ожидание: государство признает рамки достойной жизни. Однако политическая практика оставалась однопартийной: реальные гарантии свободы ограничивались репрессивным механизмом государства, поэтому между текстом закона и жизнью возникал разрыв. Главное противоречие эпохи заключалось в разрыве между текстом закона и повседневной реальностью. Если политическое пространство сужается, а репрессивные инструменты доступны, то провозглашенные свободы превращаются скорее в ориентиры, чем в гарантии. Так право могло стать витриной курса, в то время как реальная система управления опиралась на более жесткие рычаги контроля. 9. Как укреплялась личная власть Сталина Схема механизмов контроля и подавления оппозиции в системе управления Как же складывалась и укреплялась личная власть в таком государстве? Важно помнить: речь идет не о одном документе или одном решении, а о системе взаимосвязанных механизмов — управленческих, партийных и карательных. Смысл процесса — устранение реальной альтернативы и создание такой среды, где любое несогласие оказывается риском. Визуальная схема, обозначенная в презентации, объединяет этапы контроля и подавления оппозиции, показывая, как решения и полномочия концентрировались в центре. Даже без конкретных названий элементов схемы понятно главное направление: от организации власти и контроля над управленческими кадрами — к ограничению самостоятельности, затем к выявлению «отклонений» и, наконец, к институциональному закреплению страха как фактора управляемости. Эта логика помогает понять, почему общество постепенно училось жить в условиях непредсказуемого риска — не только экономического, но и политического. Именно этот переход становится важным мостом к следующей теме — Большому террору 1937–1938 годов. 10. Большой террор 1937–1938 годов Массовые репрессии затронули партийных работников, командиров Красной армии, инженеров, ученых, писателей и миллионы рядовых граждан, радикально перестроив социальную ткань. Большой террор стал кульминацией логики, описанной на предыдущих этапах. Репрессии не ограничивались «узким кругом виновных». Под ударом оказывались разные слои: партийные функционеры, командиры армии, специалисты — инженеры и ученые, представители культуры и даже обычные люди. Социальная ткань общества перестраивалась буквально «по линиям» страха: исчезали кадры, рушились привычные доверительные связи, люди начинали осторожнее говорить и действовать. Аресты, расстрелы, лагеря ГУЛАГа и ссылки применялись против реальных и предполагаемых противников власти — логика подозрения стала частью повседневности. Механизм был основан на том, что подозрение само превращалось в аргумент. Формально различались реальные и предполагаемые противники, но на практике грань размывалась. Аресты, лагеря и ссылки становились инструментами не только наказания, но и предупреждения: сигнал получали все, кто мог быть следующими. Террор разрушал доверие в обществе: усиливался страх, сужалась возможность открытого обсуждения, а экономика и управление теряли опытных кадров из-за изъятий и разрывов компетенций. Последствия были системными. Когда люди боятся, снижается качество коммуникации — а значит, ухудшается управление. В экономике и администрации терялись опытные кадры, а компетенции обрывались. В результате система продолжала работать, но качество решений могло становиться ниже из-за кадровых разрывов. В итоге репрессии не только карали, но и «воспитывали» управляемость: общество училось жить в условиях непредсказуемого риска, что усиливало централизацию контроля. Так террор действовал как средство формирования новой нормы поведения. Непредсказуемость риска превращалась в инструмент воспитания: люди старались предугадать ожидания центра, избегали самостоятельных инициатив и ориентировались на безопасные формулировки. Централизация контроля усиливалась не только приказами сверху, но и самоограничением снизу. 11. Репрессивные кампании и их основные жертвы Таблица обобщает типичные направления репрессий второй половины 1930-х годов: показательные процессы, борьбу с «антисоветскими элементами», чистки в армии, а также дела против инженеров и представителей отдельных национальных кадров. Репрессии сочетали политический контроль, поиск «виновных» и укрепление личной власти руководства. Если смотреть на репрессии как на систему, становится понятной их многоцелевость. В презентации перечислены направления, которые постоянно повторялись: показательные процессы, борьба с «антисоветскими элементами», чистки в армии, а также дела против специалистов — в том числе инженеров и представителей национальных кадров. Важно, что логика была не только карательной, но и управленческой. Репрессии работали как многоцелевой механизм: поддерживали политическую управляемость общества, создавали объяснение хозяйственных сбоев через «вину» людей и усиливали централизацию власти. Это особенно показательно: экономические проблемы можно объяснять не только объективными трудностями, но и человеческой «виновностью». Тогда сбои превращаются в аргументы для поиска «вредителей» и «виновных». В таком механизме политический контроль усиливается: когда объяснения бедствий привязаны к людям, страх становится управляемым инструментом. Одновременно централизация власти укрепляется: чем больше решений и «проверок» исходит из центра, тем меньше самостоятельности остается на местах. В этом смысле репрессии выполняли роль системного фильтра — и социального, и административного. 12. Как формировался образ «врага народа» через суд и прессу На этом этапе особенно важно понять не только масштаб, но и технологию. В презентации выделена коллекция сюжетов, которые демонстрируют, как через суд и прессу создавался образ «врага народа» — то есть образ человека, чье существование объясняет тревоги общества. Судебные процессы становились публичным театром официального смысла: формировались «причины» произошедшего и «виновник», чья вина подтверждалась в заданной рамке. Параллельно пресса поддерживала эмоциональный фон: язык обвинений был рассчитан на воздействие, закрепляя в массовом сознании простую формулу — есть опасность, есть обвиняемые, есть требуемое спасение через правильную линию власти. В таких условиях понятие «враг народа» переставало быть только юридическим термином. Оно превращалось в социальный ярлык, влияющий на то, как люди оценивали соседей, коллег и даже самих себя. Пресса и суд помогали создать узнаваемый образ и привычку мыслить через схемы подозрения — и именно поэтому это влияет на моральную и психологическую атмосферу эпохи. 13. Что происходило с Красной армией в ходе кадровых чисток Что происходило с Красной армией в ходе кадровых чисток Кадровые чистки затронули Красную армию особенно чувствительно, потому что армия — это прежде всего люди, командные навыки и управленческий опыт. Презентация обозначает несколько ключевых направлений, которые вместе дают общую картину. Во-первых, происходило сокращение профессионального командного ядра и усиление подозрительности в оценке офицеров. Когда критерии соответствия резко сужаются, страдает профессиональный отбор: растет риск ошибки, а безопасность системы начинает подменять компетентность. Во-вторых, чистки влияли на карьерные траектории: решения о назначениях становились зависимыми от политической «надежности», а не только от служебных качеств. Это перестраивало иерархию внутри армии. В-третьих, усиливалась дисциплина через страх и необходимость демонстрировать лояльность. Командиры и подчиненные учились действовать так, чтобы не давать поводов для обвинений. В результате армия, оставаясь важнейшим инструментом государства, сталкивалась с разрывами компетенций. Это не отменяет того, что в стране шла подготовка и организационная перестройка, но показывает: кадровая политика имела цену — утрату части накопленного опыта и усложнение управления в критический период. 14. Социальная структура и городская жизнь Урбанизация шла быстрее, чем улучшались бытовые условия: коммунальное жилье и перебои снабжения делали различия в уровне жизни особенно заметными. Динамика городов в конце 1930-х была впечатляющей: люди стягивались туда, где росли заводы, строились предприятия, требовались кадры. Однако темп роста инфраструктуры и качество бытовых условий нередко отставали. Поэтому урбанизация не означала автоматически улучшение повседневной жизни. Коммунальное жилье, теснота, бытовые конфликты из-за ограниченных ресурсов становились частью повседневности. Перебои снабжения обостряли неравномерность благополучия: даже при общей мобилизации на «строительство будущего» доступ к нормальным условиям оставался неравным. Диаграмма показывает, что общество оставалось многослойным: быстро растущая городская группа соседствовала с сохранявшейся зависимостью деревни от государства и заготовок. Общество продолжало быть неоднородным. У города формировалась динамика индустриальной занятости и коллективной жизни, тогда как деревня сохраняла зависимость от заготовок и механизмов регулирования хозяйства. На уровне повседневного опыта это означало разные темпы изменений и разные источники тревоги: в городе — бытовая теснота и снабжение, на селе — устойчивость хозяйства и давление государства. В итоге социальная структура не превращалась в гладкую «массу». Она сохраняла различия, которые делали модернизацию переживаемой неодинаково. 15. Культура и идеологический контроль К концу 1930-х социалистический реализм стал обязательным художественным методом. Литература, кино, театр и изобразительное искусство должны были показывать труд, партию, коллектив и героев строительства. Индустриализация и усиление власти отражались не только в экономике и политике, но и в культурной сфере. В презентации подчеркивается ключевой момент: социалистический реализм становился обязательным художественным методом. Это означало, что искусство должно было иметь понятную политическую функцию — показывать «правильную» картину мира. Задача творцов — не просто изображать жизнь, а задавать «правильный» смысл: позитивный тон служил политическому курсу. Независимые поиски ограничивались цензурой и административными решениями. Здесь проявляется механизм смысловой мобилизации. Творческие работы должны были не просто отражать реальность, а формировать интерпретацию происходящего. Позитивный тон и героизация труда, партии и коллективного созидания становились способом закрепить курс в массовом сознании. Под давлением государства оказывались писатели, режиссеры и художники: менялись темы, стиль, круг допустимых героев. В результате творческая свобода сужалась, а культурная сфера становилась частью системы управления. Когда давление становится системным, меняются и темы, и стиль, и даже круг персонажей — кого можно изображать как героя, а кого лучше исключить из художественного пространства. В конечном счете культура превращалась в часть управления обществом: она помогала объяснять происходящее, задавала эмоциональные ориентиры и воспитывала допустимые формы мышления. И именно поэтому итог эпохи таков: модернизация вела к росту возможностей и производительных сил, но власть закреплялась через контроль — над экономикой, над правом, над армейскими кадрами, над повседневной жизнью и над тем, как люди видят мир через искусство. 16. Наука и образование в сталинской модели Когда речь заходит о сталинской эпохе, важно видеть не только лозунги, но и механизмы: как государство перестраивало образование и науку под запросы индустриализации и управления обществом. Одной из ключевых линий стала системная подготовка кадров, без которой невозможно ни массовое строительство, ни техническое обслуживание сложного производства. Государство расширяло сеть школ, техникумов и вузов, чтобы быстрее готовить инженеров, учителей и специалистов. Уровень грамотности рос, а образование постепенно становилось реальным каналом социальной мобильности через квалификацию. В школьной программе укреплялись дисциплины, связанные с техникой и естествознанием, а в профессиональном обучении делался акцент на практико-ориентированные навыки: от навыков станочника до лабораторной культуры. В результате формировалась новая социальная прослойка — люди, которые поднимались по лестнице статуса через диплом и квалификацию. Но у этой модели была и вторая сторона — идеологическая рамка, которая особенно ярко проявлялась в гуманитарных дисциплинах и биологии. Не только преподавание, но и научные дискуссии попадали в поле жестких ожиданий: соответствовать «линии», которую задавали партийные органы. Гуманитарные науки, биология и история находились под жестким идеологическим контролем. Научные дискуссии допускались преимущественно в пределах партийной линии, что ограничивало самостоятельность исследовательских выводов. Так формировалась атмосфера, в которой «правильный» результат мог быть важнее «верного» метода. Для подростков это полезно представить как ситуацию экзамена: формально ценится знания, но критерии оценивания задаются заранее. В науке это опасно тем, что сомнение становится не инструментом поиска истины, а риском для карьеры. И именно сочетание образовательного подъема с идеологической ограниченностью объясняет, почему модернизация давала впечатляющие достижения — и одновременно порождала внутренние перекосы в интеллектуальной сфере. 17. СССР и международная обстановка 1935–1939 годов К концу 1930-х годов внешняя политика СССР развивалась на фоне стремительного ухудшения международной безопасности. В учебной историографии этот период часто описывают как череду внешнеполитических шагов и развилок: от попыток действовать в рамках международных институтов до переговоров с крупными державами и, в конечном итоге, заключения пакта Молотова–Риббентропа. Представим логику событий как цепочку решений, где каждая развилка зависела от того, как партнеры и противники воспринимали намерения друг друга. С одной стороны — стремление получить гарантии безопасности, с другой — понимание ограниченности возможностей, когда европейские державы по-разному оценивали цену сопротивления нарастающей угрозе. Схема логически связывает шаги вокруг трех опорных сюжетов: роль Лиги Наций как площадки коллективной безопасности, затем сложные переговоры с державами, и, наконец, заключение договора, который радикально изменил тактические условия — и для советского руководства, и для всей Европы. 18. Оборонная подготовка и милитаризация экономики На фоне международной неопределенности государство усиливало подготовку к возможному конфликту, а экономика все более подстраивалась под военные нужды. Это не было одномоментным решением — процесс разворачивался постепенно, и его можно рассматривать как переход от «индустриализации как модернизации вообще» к индустриализации, ориентированной на оборону. Хронология отражает ключевой сдвиг: приоритеты промышленности смещались в сторону предприятий, способных выпускать вооружение, технику, сырье и комплектующие, без которых армия не сможет сохранять устойчивость. Одновременно росла мобилизационная логика управления — когда заводы, планы, снабжение и трудовая дисциплина подчинялись целям, напрямую связанным с возможной войной. Смысл милитаризации в таких условиях — обеспечить готовность быстрее, чем противник успеет «раскрутить» собственные планы. Но у этого есть цена: производственные ресурсы перераспределяются, гражданский спрос начинает удовлетворяться хуже, усиливается дефицит, а повседневность все чаще зависит от административных решений. Иными словами, экономический рост и рост обороноспособности шли параллельно, но воспринимались обществом неодинаково: стратегический успех мог сочетаться с бытовыми трудностями. 19. Итоги десятилетия: достижения и противоречия Подводя итоги десятилетия второй половины 1930-х, важно увидеть не только «рост», но и то, как именно он достигался. Ускорение модернизации сопровождалось ростом милитаризации и одновременным ухудшением повседневного обеспечения. Дефицит и ограничения ощущались тем заметнее, чем быстрее менялась социальная реальность. Здесь проявляется ключевая закономерность: когда экономика перестраивается ради стратегических целей, она становится менее гибкой. Она может быть сильной в производстве «нужного для будущего», но слабее — в поддержании привычного уровня жизни. Поэтому одновременно с расширением промышленной базы в обществе нарастали тревоги: людям приходилось приспосабливаться к режиму нормирования, к перебоям снабжения, к дефицитам, которые особенно болезненно заметны на фоне постоянных разговоров о достижениях. Данные подчеркивают двойственный характер эпохи: государство укрепляло потенциал страны, но делало это ценой насилия, страха и издержек для общества. В этом смысле «противоречие» не абстрактное: оно становится частью человеческого опыта. Успехи модернизации поддерживали уверенность в будущем — но репрессивная практика и социальное напряжение снижали доверие, разрушали стабильность семейных стратегий, превращали саму инициативу в риск. Для критического понимания полезно задать два вопроса: что именно укреплялось — заводы, армия, управление? И кто платил за это — не лозунгами, а реальными ограничениями, страхом и потерями? Ответы позволяют увидеть эпоху объемно, без упрощений. 20. СССР к 1939 году: итоги и историческое значение периода Во второй половине 1930-х СССР стал крупной индустриальной державой и усилил оборонный потенциал. Но успех модернизации сочетался с репрессиями, дефицитом и зависимостью общества от государства, создавая тяжелые внутренние противоречия к войне. Историческое значение периода — в том, что страна продвинулась вперед технологически и организационно, но сделала это в модели, где безопасность государства достигалась не только планированием и производством, но и жестким контролем над людьми. К 1939 году это означало одновременно рост возможностей — и рост уязвимостей: чем сильнее мобилизационная машина, тем выше цена ошибок и тем сложнее обществу выдерживать шоки большой войны. Источники Конституция (Основной закон) Союза Советских Социалистических Республик. Принята на внеочередной VII сессии ЦИК СССР 5 декабря 1936 г. — М.: Юридическое издательство, 1937. Куманёв В. А. Политическая история России XX века. — М.: РОССПЭН, 2000. Хоскинг Дж. История Советского Союза. 1917–1991. — М.: АСТ, 2014. Шубин А. В. История СССР: в поисках пути (1917–1941). — М.: Вече, 2017. Большой террор в СССР: документы, факты, интерпретации / сост. и науч. ред. А. Н. Яковлев и др. — М.: Международные отношения, 1992. Политическая история России: учебник / под ред. А.Ю. Даниэльса. — М.: РОССПЭН, 2012. Хоскинг Д. История Советского Союза. 1917–1991. — М.: АСТ, 2011. Коцюбинский А.В. Индустриализация СССР: экономика и общество. — М.: Новое литературное обозрение, 2018. Кеннан Дж. Тернер. Истоки советского поведения: руководство к пониманию внешней политики СССР. — М.: РОССПЭН, 2000.